March 28th, 2018

СССР

СССР, который я хоть по ранним впечатлениям, но помню лично - имел, при всех своих достоинствах, одну совершенно не выносимую для повседневной жизни черту. Ее я прочувствовать успел вполне отчетливо.
Эта черта - отсутствие privacy.
То есть у человека (у всех поголовно) отсутствовало хоть малейшее пространство личной, частной жизни, про которое он мог бы уверенно и твердо сказать окружающим - "а это, извините, не ваше дело" Так, чтобы поняли и осеклись. Причем именно окружающим, а не власти. Власть была далеко и занималась иным. А вот бдительная общественность имела дело до всего: и до того как ты одет и пострижен, как поздно возвращаешься домой и с кем, а что у вас приготовлено на обед, а что ты читаешь и смотришь, а соответствует ли журналу здоровье ваша мочеполовая жизнь и т.д. Без малейшей отдушины, куда бы не мог сунуться хлопотливый взор общественности в любом ее выражении.
И все это с деревенской непосредственностью, с какой сосед мог зайти к соседу, заглянуть в нужник и поинтересоваться - эва оно че там у тебя, емана! Видимо массовым переездом из деревень в города и был вызван этот феномен уничтожения прайвиси. Но то, что терпимо и естественно на просторах села, в сгущении городской жизни становится невыносимым стрессом.
Поэтому главным лейтмотивом советской жизни стала эмиграция. Мало у кого за рубеж, но каждый выдумывал себе свой путь побега. "Я эмигрировал в средневековую Русь!" элегантно сформулировал академик Панченко. Миллионы мужиков попроще эмигрировали в алкоголизм безо всяких объяснений. И это был именно побег, глоток свободы - "Пью - на свои, не ваше дело!" едва ли не единственное прайвиси советского человека, ставшее даже строкой Высоцкого. Молодежь эмигрировала в криминал - поздний СССР страна чуть ли не поголовного бессмысленного и нелепого хулиганства, но это тоже способ отвоевать минимум социального пространства. Унылые рутинеры эмигрировали на дачу, где огородничали до самозабвения, имея свободу хоть в выборе формы грядок. Я даже стилистику позднесоветского партийного руководства вижу побегом из дурдома: кабинетные комсомольские трудоголики с риторикой Павки Корчагина - это была своего рода игра, иной мир с особыми правилами и ритуалами. Начальство тоже пыталось как-то выживать в ситуации невыносимого социального давления. И это давление шло из масс, страдали от него сами же массы. И ничего с этим поделать было нельзя. Ни через что, кроме как через полный крах, избавиться от этой одури было невозможно.
И развалив советскую социальность, человек встал, шатаясь от свободы, и заявил "Да ебитесь вы все конем! Делаю теперь все, что захочу!!!" И начались 90-е.