Жуткий циник Юрий Нагибин как-то заметил: "Жен мы любим преимущественно чужих, а вот собаку - только свою". Полностью с ним согласен. Померла собака-бультерьерка, дожившая до таких степеней собачей дряхлости, что сама себе удивлялась. Для булей шесть лет - уже старость, а она до двенадцати дотянула. Почти совсем слепая и глухая, потерявшая все зубы, падающая с негнущихся ног - всегда была в хорошем настроении и живом интересе к происходящему. Легла и выключилась, ни жалоб, ни ветеринарно-усыпительных хлопот. Ушла с настоящим английским тактом. За что ей последнее спасибо.

Как-то осенью, убираясь во дворе у родителей, подумал: вот если бы помер и на том свете - было бы хорошо также неспеша убирать свой двор, и чтобы вокруг бегали все собаки, которые тут когда-то жили. Начиная с украденой у нас дуры-овчарки Найды, от которой осталась громадная будка, в которую я не раз залезал играя в прятки; мелкой дворняжки Сявки, про которого я помню только то, как он попал под грузовик беспредельно грязным осенним днем; чуда природы Пальмы, панически боявшейся грозы и точно знавшей о ней за два-три часа, (представьте себе овчарку с лапками таксы, черного цвета с белым галстуком, спесивые собаководы делали квадратные глаза, гадая о ее "породе"); и яростный беспородный сторож Чапа, порвавший в клочья не одного перелезальщика через забор за яблоками; и случайно оказавшаяся у нас собачья мелочь Цыган и Жулька; и белой шерсти (но не альбиноска) овчарка Берта, выбракованая по цвету в питомнике милиции; и первая наша бультерьерка Ангола, после которой мы уже не представляли жизни без бультерьеров, и вторая, быстро погибшая, Клеопатра, и вот теперь еще одна - Анна-Луиза, которую звали просто Анькой. Да уже на подходе к ним дворовый сторож Буч, больше похожий на медведя, чем на овчарку, переживший всех своих братьев-сестер, и уже однажды поднимавшийся после паралича. С ними мне было бы весело. А собрать также в кучу, возвращаясь к Нагибину, всех бывших баб... ненене, какой ужас.