Продолжаем историю моей жизни. Это будет несколько святотатственный, достаточно мрачный пассаж, что-то вас может шокировать, но для меня эти дела раскрашены яркими красками детства, так что пусть это будет история в духе мексиканского Дня мертвых или в духе томсойеровского цинизма.
Я с самого раннего детства рос в районе частной застройки, в большом, по советским меркам – очень большом доме, с большим, и по современным меркам – очень большим двором. Сад, клумбы, собаки, гости, заборы – квартирному взращенцу не почувствовать насколько все это особо. Такое жилье раньше было почему-то принято называть усадьбой, и когда вызывали, скажем, такси или скорую, уточняли, что по данному адресу «усадьба». Потом это слово как-то исчезло. Что значит - расти в своем доме на своей земле, не слыша соседского паскудства за стеной и не чувствуя жизнедеятельности у себя под ногами и над головой – отдельная тема. А пока – вернемся к нашим мертвецам.
Сразу за домом начинается закатанный асфальтом пустырь. Там был рынок, где, помню, по субботам продавали дуром визжащих поросят, а Саранск был тогда полудеревней. Потом там были склады, где я уже подросший воровал что-то совсем не нужное, потом была перестройка и развал всего. Потом и до сего дня опять базар, без поросят, но с турецким шмотьем. По вечерам это было самое лучшее место для игр с неограниченными возможностями для хулиганского самовыражения. Половина моих друзей тех лет канула в тюремном водовороте или нашла приют под мраморными плитами нового кладбища, на той аллее, где всем 18-20 лет. Меня и от того и от другого спас видимо временный переезд в другой конец города, потеря связей с той шпаной, ну а по возвращении я для них был уже достаточно чужим, чтобы… Но я совсем забыл о мертвецах.
До тридцатых годов на месте пустыря было кладбище. До тридцатых годов на месте моего дома была церковь. Дом построили в шестидесятом. Мы поселились там в семьдесят седьмом.
Я предупреждал. В середине восьмидесятых по соседству началось большое строительство и пустырь перекопали. Из земли выдернули тысячи костей, сотни черепов. Сейчас я не могу себе такое представить. Все таки это подтверждает, что даже с самых недавних советских времен мы изменились к лучшему. Сейчас и власть бы на такое не решилась, и Церковь бы встала на дыбы, да и люди тоже. А тогда всем было пох. Для нас же десятилетних это стало главной летней забавой. Черепа например мы коллекционировали, забыв про значки и марки. Я лично нашел череп с пулевой дырой в виске и стал чемпионом. Думаете, это страшно? Еще нет.
В тоже или следующее лето ушла в землю стойка качелей. Вылетевшая с них, как с катапульты, сестра, осталась цела и от изумления даже не разревелась. Не метровой глубине оказался свод склепа. Три гроба, один из них детский. Но все было расшвыряно и видимо давно разграблено. Склеп стал самым популярным местом моих друзей на все лето.Потом эта тема всем надоела. На следующий год появились совсем другие интересы.
Осталось: дом, лучше которого я не знаю, и определенный мистический настрой на свою жизнь, но это тоже отдельная тема.
Я с самого раннего детства рос в районе частной застройки, в большом, по советским меркам – очень большом доме, с большим, и по современным меркам – очень большим двором. Сад, клумбы, собаки, гости, заборы – квартирному взращенцу не почувствовать насколько все это особо. Такое жилье раньше было почему-то принято называть усадьбой, и когда вызывали, скажем, такси или скорую, уточняли, что по данному адресу «усадьба». Потом это слово как-то исчезло. Что значит - расти в своем доме на своей земле, не слыша соседского паскудства за стеной и не чувствуя жизнедеятельности у себя под ногами и над головой – отдельная тема. А пока – вернемся к нашим мертвецам.
Сразу за домом начинается закатанный асфальтом пустырь. Там был рынок, где, помню, по субботам продавали дуром визжащих поросят, а Саранск был тогда полудеревней. Потом там были склады, где я уже подросший воровал что-то совсем не нужное, потом была перестройка и развал всего. Потом и до сего дня опять базар, без поросят, но с турецким шмотьем. По вечерам это было самое лучшее место для игр с неограниченными возможностями для хулиганского самовыражения. Половина моих друзей тех лет канула в тюремном водовороте или нашла приют под мраморными плитами нового кладбища, на той аллее, где всем 18-20 лет. Меня и от того и от другого спас видимо временный переезд в другой конец города, потеря связей с той шпаной, ну а по возвращении я для них был уже достаточно чужим, чтобы… Но я совсем забыл о мертвецах.
До тридцатых годов на месте пустыря было кладбище. До тридцатых годов на месте моего дома была церковь. Дом построили в шестидесятом. Мы поселились там в семьдесят седьмом.
Я предупреждал. В середине восьмидесятых по соседству началось большое строительство и пустырь перекопали. Из земли выдернули тысячи костей, сотни черепов. Сейчас я не могу себе такое представить. Все таки это подтверждает, что даже с самых недавних советских времен мы изменились к лучшему. Сейчас и власть бы на такое не решилась, и Церковь бы встала на дыбы, да и люди тоже. А тогда всем было пох. Для нас же десятилетних это стало главной летней забавой. Черепа например мы коллекционировали, забыв про значки и марки. Я лично нашел череп с пулевой дырой в виске и стал чемпионом. Думаете, это страшно? Еще нет.
В тоже или следующее лето ушла в землю стойка качелей. Вылетевшая с них, как с катапульты, сестра, осталась цела и от изумления даже не разревелась. Не метровой глубине оказался свод склепа. Три гроба, один из них детский. Но все было расшвыряно и видимо давно разграблено. Склеп стал самым популярным местом моих друзей на все лето.Потом эта тема всем надоела. На следующий год появились совсем другие интересы.
Осталось: дом, лучше которого я не знаю, и определенный мистический настрой на свою жизнь, но это тоже отдельная тема.